Google+ Followers

Thursday, 31 October 2013

Все завтрашние вечеринки давно минувших дней

"...If I could make the world as 
pure and strange as what I see, 
I'd put you in a mirror 
I put in front of me..."

Новость о его смерти, естественно, пришла из соцсетей. Кэт Оде отписалась у меня на стенке, я несколько секунд тупо пялилась на надпись "Лу Рид умер", многоточие, три обратных смайла. Полезла в прессу, начала понимать, что да, умер, что я не совсем понимаю, что мне по этому поводу чувствовать. Просто потому, что все, что с его музыкой, c Velvets, c его сольниками для меня связано, начало умирать уже очень, очень давно, но окончательно умрет только вместе со мной даже в случае, если я взберусь на кафедру одного из Парижских или Нью-Йоркских университетов, займу место спутницы жизни какого-нибудь в меру достопочтенного буржуа, или умру, допустим, одинокой и слегка пьющей филологической девой, окруженной котами и недоделанными переводами...Да в любом случае, только вместе со мной.
И имя этому чему-то - панк. Панк для тех, кто уже изначально, исходя из условий задачи, в девятом классе своем чуть слишком literate. Для тех, чье недовольство было слишком велико и слишком трудноизъяснимо, кто следующие несколько лет метался между высшей сложностью и тупым наслаждением, кто как-то так, сам для себя понял, что анатомия - не судьба, что ни от семьи, ни от общества, ни от государства, ни от болезного райка отроческих любовей, ни от группки упоротых неформалов у рок-магазина на Лиговке не стоит ждать тех формулировок, которые придутся к месту и в пору. И, как справедливо было замечено, что "нет никакого мы".

И это не тот панк, который выдуривается с возрастом. С возрастом он, блин, просто становится сложней.
Нет, конечно-конечно, банановый альбом (читай, треки из него в плейлисте в контактике) - это лучший саундтрек к предсказуемым наслаждениям и страданиям в меру просвещенного, раскрепощенного (скорее всего, парой дорожек скорости) тинейджера, а записи типа Metal Machine Music я по собственной воле возьмусь переслушивать вряд ли, и, как верно замечают герои Trainspotting'а, большинство его сольных работ уступают по качеству альбомам the Velvet Underground или спродюссированному Боуи и Ронсоном Transformer.
Но эти злые, ироничные, абсолютно непристойные ("but she never lost her head...even when she was giving head") песенки, среди которых притаились несколько нежнейших и пронзительных шедевров любовной лирики - Pale Blue Eyes, Perfect Day, Magic and Loss, Stephanie Says...
А еще - сюрная Lady Godiva's Operation, и созданная в соавторстве с еще более высоколобым Джоном Кейлом Trouble with classicists (серьезно, c изучения текста этой песни надо бы начинать любой курс по эстетической теории в каждом уважающем себя вузе)...
Но это все сегодня, а 27 октября я почему-то открыла личные сообщения и написала старому приятелю, которого не видела лет двести и, мне кажется, еще двести лет не увижу, и написала:
"Лу Рид умер, чувак"
"Да, знаю. Отстой."

Sunday, 27 October 2013

Эти фильмы принадлежат пустоте


...А все из-за главной (и, насколько я помню, единственной) женщины-негуманитария в моей жизни, которая, будучи заслана в Дом Кино покупать билеты на Blue Jasmine Понятно Кого, купила почему-то билеты на "Великую красоту" этого самого Соррентино.
И нет, просмотр этого фильма не стал тем самым пороговым эстетическим опытом в моей жизни, который раскрыл бы мне пять чакр одновременно глаза на мир и т д. Фильм был красивым и скучным.

Он, если не вдаваться в подробности, про то, что происходит с героем Мастрояни лет через двадцать после финала Дольче Виты. "Паровозики на наших вечеринках лучшие в Риме, потому что они никогда никуда не уедут". После очередного витка неизбежного тошнотворного сюра (череда интервью, смертей, любовниц, вечеринок, шуток, чудес, смертей, шуток, любовниц, интервью, чудес, вечеринок, смертей, занимающая чуть больше двух часов экранного времени), герой решает ПОПРОБОВАТЬ СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ. Ему только что исполнилось шестьдесят пять, сказать ему, если честно, особенно нечего ("Может, у меня получится написать книгу о пустоте?"). И все-таки. Грустный пожилой европейский мужчина с извечным набором клише: прустонабовская отроческая любовь у моря, стареющая ТП, выступающая на все той же вечеринке с монологом о своей неустанной борьбе за идеалы социализма, непременная шлюха с добрым сердцем, и, ближе к финалу, вычитанное в глазах у безумной древней Святой Старицы memento mori. "Начинается роман". Пиши, пиши о красоте-пустоте...
P.S.Соррентино, как я тем же вечером выяснила, успел до La Grande Bellezza снять еще несколько фильмов, среди них тот самый This Must Be The Place, который с камео Дэвида Бирна и про стареющую рок-звезду (Шон Пенн с макияжем Роберта Смита). Тут, я разумеется, не устояла. Он почти про то же, этот фильм, только лучше. Нежнее, наивней, масскультовей, заставляет вспомнить скорее the Cure и Talking Heads, а также линчевскую "Простую историю", чем выхолощенное изящество европейского артхауса.
This must be the place - это, наверное, как раз те самые стихи, которые можно и нужно писать после Холокоста, после так и не случившегося конца истории, после всех всех пост-постмодернов, после Эдипа. Нежно, вульгарно, странно, чуть безумно и скорее всего бездарно.
И все-таки.